10 лет без Неса

Десять лет назад от нас ушел Дмитрий Александрович Несанелис. Или просто Нес, профессор не чинился в общении с друзьями, к коим относил всю нашу редакцию, с которой плотно сотрудничал последние 10 лет своей не очень долгой жизни.

Уроженец Коми, переехавший в Архангельск уже в достаточно зрелом возрасте. Не занимавший здесь значительных постов, но быстро ставший настоящим явлением в культурной и политической жизни Поморья. Его участие в любых общественных мероприятиях придавало событиям значимости и даже лоска.

Историк. Этнограф. Политолог. Яркий публицист. При этом прошедший жесткую школу ещё советского стройбата, откуда вернулся с нормальной головой и прежней доброжелательностью. Удивительный собеседник, с которым можно было проговорить всю ночь (и необязательно под рюмку). Умевший найти общий язык с представителем любой национальности или конфессии. От политика федерального уровня до работяги. От умудрённого жизнью старика до пятилетнего ребёнка.

«Человек с двумя новыми годами» - так его часто называли. Дима действительно отмечал осенью иудейский (еврейский) Новый год, и обычный (31 декабря), и не чувствовал в этом никаких противоречий. «Я – человек мира» - так он отзывался о себе.

В память о нашем друге мы публикуем воспоминания о нём, прежде всего, как о человеке, от Владимира Сумарокова: 

От Мейерхольда к «Агдаму»

Теперь-то почти все умерли или уехали.

А тогда, в 80-е годы, в Сыктывкаре еще встречались красивые, умные люди. Табунами ходили! Особенно — по коридорам истфака СГУ.

В 1981 году меня, «хвостатого» первокурсника, притащили на заседание кафедры. Там я впервые и увидел Владимира Ивановича Коротаева. Молодого тогда еще, щупленького. Поначалу принял его за студента. Коротаев считался полуопальным преподом, сидел на краешке стула, держался неуверенно. Рядом с ним вальяжно восседал тоже молодой, но очень значительный «герр профессор». А на поверку — третьекурсник Дима.

Помню, Несанелис в тот день сделал доклад, тема которого показалась мне неожиданной: «Экспериментальный театр Мейерхольда».

Коротаев светился от радости, гордясь своим лучшим учеником. Остальные преподаватели иронично переглядывались. А меня мучило тяжкое похмелье. Я еще не знал, что вскоре и сам попаду в редкие ряды «коротаевцев». Владимира Ивановича насильно записали в мои научные руководители. Очевидно, в отместку за его легкое диссидентство…

Тот день закончился по нисходящей: от Мейерхольда к портвейну. Впрочем, подозреваю, что для Несанелиса любая выпивка была лишь поводом для какого-нибудь нелепого разговора. Например, о глобальной семиотике. Держался он хорошо. Даже после второй бутылки «Агдама». Я раньше думал — евреи так не умеют.

Моделист-натуралист

Дима обладал красивым бархатным баритоном. Он говорил складно и обстоятельно даже в тех случаях, когда этого совсем не требовалось. Когда нормальные люди дико кричат и однообразно матерятся. В его речах всегда ощущалась некоторая избыточность, свойственная матерым интеллигентам.

Помню, получив повестку из военкомата, Несанелис важно изрек:

— Да, интересно… Мне поступило приглашение сходить в армию. И я его, пожалуй, приму…

Отслужив, он снова появился в универе. Причем — без всяких признаков моральной и умственной деградации. На вопрос, каково быть евреем в стройбате, сержант Несанелис, поправив на носу очки, ответил все тем же академическим голосом:

— Несмотря на определенные негативные моменты, в целом я получил полезный опыт. Армия — классическая модель саморегулируемого социума…

Похоже, что и сама жизнь была для него лишь некой «моделью жизни». Любой, самый дикий и бессмысленный факт действительности Дмитрий воспринимал с энтузиазмом натуралиста-исследователя: «Надо же, как тут интересно у вас устроено!»

Он накрывал собеседников цитатами. Ссылался на давно забытых мыслителей и неведомые монографии. Другому дали бы за это в лоб, но Дима в своих витийствах был настолько органичен, что не раздражал собутыльников. Наоборот, будил самые добрые чувства. После каждого разговора с ним я, например, испытывал некоторое смущение: «Да, глохнешь тут за работой… А ведь есть на свете люди, которых интересует что-то, кроме баб и «бабла»!»

Большинство псевдогуманитариев, как я подозреваю, обычные шарлатаны или начетчики. Дима не был ни тем, ни другим. Несанелис не притворялся гуманитарием. Он им, скорее всего, родился. Особый, редкий вид — Homo scientia, человек научный…

Стыки и рубежи

 Есть исследователи, которые на протяжении всей своей научной карьеры долбят одну тему. Изучают, допустим, средневековые свистульки, жизнь на это кладут. Роют глубокую шахту, где их потом и схоронят: «Научный мир в трауре — умер выдающийся специалист по свистулькам»…

Несанелис в принципе не мог быть «долбежником». Этого человека распирало природное любопытство. Экспансивность натуры и его изрядный авантюризм бросали Диму из стороны в сторону.

Он начинал как «ординарный историк». Потом переключился на этнографию, социологию, семиотику. И даже культурной антропологией дело не кончилось. И вообще — ничем. Никакими конкретными, строго обозначенными рамками. Ибо его интересовали не сами эти науки, а их пограничные области, рубежи и стыки.

Он исследовал границы лишь для того, чтобы показать — никаких границ вовсе не существует. Ни в науке, ни в культуре. Нигде.

Границы существуют только в головах самих «пограничников» — людей скучных, унылых, а поэтому злобных и агрессивных. Они выдают себя за ученых, общественников, политиков. Некоторые — даже за религиозных деятелей.

Звучит анекдотически, но Несанелиса всерьез упрекали в том, что он посещает синагогу. Будучи при этом крещеным по православному обряду.

В то же время «пограничников» из другого лагеря настораживало, что Несанелис зачем-то ходит в православную церковь.

Более того, Несанелис был противоречиво награжден и медалью еврейского «Натива», и медалью преподобного Сергия Радонежского. В первом случае — за фестиваль еврейской культуры. Во втором — за восстановление сельской православной церквушки.

В этом видели какую-то особую иудейскую хитрость. Дескать, на всякий случай решил угодить и попам, и раввинам.

Диму эта реакция искренне изумляла. По-моему, до конца своих дней он не верил, будто люди столь ограничены — готовы делить Божий мир на своих и чужих, «наших» и «не наших».

Несанелиса можно назвать экуменистом. Но не в конфессиональном смысле. Он был экуменистом по жизни. И пытался всех примирить.

— Ну и чего они «закусились»? — хохотал Дима, комментируя какой-нибудь очередной конфликт, схватку бульдогов под ковром. — Какие же они враги? Они ведь похожи, как булочки из соседних анекдотов!

Культурный шок

В последние годы Дмитрий подвизался на ниве «политических технологий» — это примерно то же самое, что быть «евреем в стройбате». И даже некоторые его успехи на этом поприще можно объяснить самым парадоксальным образом.

«Герр профессор» вызывал у брутальных нефтяников и кислых чиновников состояние культурного шока. Для них — это как встреча с иной цивилизацией. Поэтому «генералы» безропотно, не вникая в смысл, выслушивали советы удивительного политтехнолога. Их гипнотизировал добрый близорукий взгляд Несанелиса и его странные слова о том, что «техническую нефтянку необходимо скрестить с культурной антропологией».

Попав в советники к одному из олигархов, Дима часами убеждал его в необходимости «решительно поддержать демократические реформы». С таким же успехом он мог посоветовать мяснику вступить в вегетарианское общество. От изумления и неожиданности олигарх все это долго выслушивал. Но потом дал команду узнать — кто и с какой целью послал к нему «провокатора».

Диму, разумеется, уволили, как увольняли и раньше. Но зла он ни на кого не держал. Наоборот, защищал своих бывших «партнеров». Особенно — опальных. И тут он проявлял явную политическую близорукость. Другими словами, гражданское мужество.

Впрочем, не в мужестве дело. Просто Несанелис полагал, что ну никак не может быть преступником человек, с которым он, Дима, несколько раз пил кофе и о чем-то беседовал. Разве стал бы он пить кофе с каким-нибудь негодяем?! Этот аргумент казался ему убойным…

— Порядочных людей — подавляющее большинство! — с апостольской убежденностью заявлял этот чудаковатый очкарик. — Они есть везде, даже в «Единой России». Могу сходу назвать несколько фамилий…

И начинал перечислять имена, от которых давно уже всех тошнит.

Кстати, любил он и прихвастнуть своими противоречивыми знакомствами — от американского посла до «умнейшего Вагита Юсуфовича». Но это говорилось так по-детски наивно, что не вызывало отвращения.

Наверное, это и было главное заблуждение его жизни. Несанелис считал, что мир населен преимущественно честными, благородными существами. Только вот некоторые из них искренне ошибаются. Но достаточно внятно, хорошо объяснить, в чем, собственно, состоят их ошибки — и эти люди сразу изменятся!

В этом заблуждении он и остался. В отличие от нас, грешных, знающих, что кругом одни сволочи и стяжатели. И что на земле торжествуют ложь, насилие и предательство.

Но Дима ничего этого не знал. Вернее, не хотел знать. И поэтому, как мне кажется, был вполне счастлив.

У него была замечательная, обезоруживающая улыбка — своеобразный привет из какого-то другого, тонкого, светлого мира. Мира, где нет границ, ненависти и злобы. Того самого, откуда он ненадолго пришел и куда совсем недавно вернулся.