Прощай, портянка!

Заключительная глава повести «Гвардии Черток»

«Дембель неизбежен как приход коммунизма» - шутили в Советской Армии, свято веря и в то, и в другое.

Со вторым, как известно, прогнозы не сбылись. Первого дождались все, кто раньше, кто позже. Я видел, как родители приезжали в дивизию забирать цинковые гробы, которое Министерство обороны не ленилось доставлять в Наро-Фоминск из далёкой Эфиопии. Им не говорили, откуда пришёл дорогой их сердцам страшный груз, замполиты (самые знатные похоронщики) выдумывали какую-нибудь душещипательную бытовую историю, где изрядная доля вины лежала на самом погибшем. При этом деньги (валютные чеки), заработанные на Чёрном континенте парнем, «которому не повезло», растворялись в неизвестно чьих бездонных карманах. Всё это носило гордое название – «военная и государственная тайна». Тьфу!

Но это были пока редкие, даже из ряда вон выходящие случаи (до начала Афганской кампании оставалось ещё два месяца). Два раза в год, весной и осенью, дивизия жила в нервном, но приятном возбуждении – «деды» готовились домой, «отцы» готовились занять их место, младшие призывы не могли дождаться, когда уйдёт «эта сволочь».

Конечно, сгущаю. Кантемировка положительно отличалась от той же соседней Тамани почти ритуальной «дедовщиной», не кошмар-кошмар, а, скорее, дань армейским традициям. Ну, за исключением, разве что, мотострелкового полка, про него ходили легенды, но не факт, что они сочетались с реальностью. Разве что, до «черпака» ты не мог расстегнуть крючок воротника, ослабить ремень и обращался к сержантам не панибратски, хотя и на «ты», но это можно было пережить.

Вешались, стрелялись? Нет, не слышал. Сбегали из части? Не чаще, чем везде… один раз в году появлялся некто нервный. Или пофигист, как правило, из студентов, ушедший в армию из-за несчастной любви – «пусть мне будет совсем плохо».

Одного такого я застал «на губе», он досиживал двадцатые сутки в одиночке. Причём с комфортом и под прикрытием самого картавого прапора Шитикова, который пользовал его заместо писаря.

Москвич, сын какого-то военачальника. Про таких в советской журналистике был штамп – «человек сложной судьбы». Студентом нехилого вуза влюбился в жену доцента, добился взаимности, всё всплыло. Пассия повела себя как-то нехорошо, чем разочаровала парня в жизни. Тот запил в чёрную и даже не заметил, как был призван на срочную. Но при этом так оскорбил отца, что тот палец о палец не ударил (точнее, не поднял телефонную трубку), дав судьбе сына полный карт-бланш на самостоятельное решение.

Судьба распорядилась даже очень неплохо, забросив парня всего за 70 км от родного дома в тяжбат (батальон тяжелых бронемашин). Не водителем, упаси боже, кем-то вроде художника пополам с фотографом. А ему бы в десант и чтобы с трудом до койки добирался, или под воду в автономку. Ну и начал мажор сам себе усложнять жизнь залётами по разным поводам, а то и без оных, одним своим наглым неуставным выражением лица, с которым только к Шитикову на правилово.

Где-то на третью-четвёртую отсидку они скорешились. Говорили, крупнозвёздный отец простил сынка-балбеса, приехал прямо на гауптвахту и одним мужским пожатием руки ввёл лютого прапора в священный транс. Я в это верю… как и в любой из вариантов. Всё равно не проверить.

Факт тот, что теперь этот тип столичный наружности выходил с «губы» только для того, чтобы мелко напакостить в расположении батальона и поскорее назад в родную одиночку. Которая стала для него почти номером отеля (по блату на ночь разрешалось брать постель, но незаметно), только без окон.

Пока я был в спецкомандировке, тяжбат зачем-то полным составом отправили дислоцироваться на Дальний Восток (ах, да, с Китаем всё сложно). Рассказывали, когда эти двое прощались, от умиления плакали даже белки.

Это было лирическое отступление…

Говорят, труднее всего ждать и догонять. В свои последние дивизионные дни я испытал и то, и другое.

В той, советской армии, ежегодно были два показушных периода – проверка весенняя и проверка осенняя, апрель и октябрь соответственно. Предполагалось, что демобилизующиеся демонстрируют, чему их научили за два года. Но мозг выносили всем призывам, а офицерам в первую очередь. От чего они, конечно, зверели не по-курсантски.  

Собственно, мне показывать-доказывать было нечего, с сентябрьским прибытием в дивизию я находился за штатным расписанием, этакий фантом, которого пристроили хоть к какому-то делу. Ну, не грязную же посуду я буду убирать со столов на время?!

Но в воскресенье у ГДОшной столовки был законный выходной. Ну, как выходной, с 12 часов дня она работала в режиме гражданского кафе с соответствующим алкогольным ассортиментом. Ясен пень, в этот день солдаты туда не допускались ни под каким соусом… не дай бог, увидят отцов-командиров в непотребном виде (а то они частях до того же свинства не доходили).

И вот на предпоследнее октябрьское воскресенье был назначен общедивизионный забег. Дистанция самая мерзкая – 500 метров, по которой надо нестись со всей дури и на пределе сил. Увильнуть не вышло:

- Хватит борзеть, - строго сказал замполит Цымбал, специально зашедший в казарму посмотреть в ясные чертоковские очи. – Последний кросс – дело святое даже для таких шлангов как ты. И вставь лычки… хуже будет.

Если мне, то хуже некуда – после приказа старослужащие сержанты становятся рядовыми хотя бы внешне, их погоны девственно чисты. Многим это выходит боком, но не мне, на которого рукой махнули. Впрочем, за месяцы моего отсутствия многие забыли, что там у Чертока телепалось на погонах, так что острота момента не полная. Ефрейторам одну лычку носить в любые дни западло (но это на какого командира нарвёшься). У меня тоже одна, но широкая. И поперёк погона, а не вдоль, в Кантемировке до старшин дослуживались единицы, их так фаловали на прапорщиков, что хоть вешайся. Кто тогда служил, тот поймёт.

В итоге на старт я вышел полноценным старшим сержантом, последний, весенний, призыв посматривал на меня диковато. До этого они от меня слышали малопонятные шуточки с московским акцентом, я даже отказался от почётной миссии переводить их в «молодые»… типа, не «дедушкино» это дело мужские ж…ы ремнём пороть. А здесь меня ставят в последнюю линию вместе с Лаврухой, который и в постные дни скор на расправу. Ловлю на себе настороженные взгляды… интересно, как они себе представляют, что я на полном ходу буду поджопники раздавать?

Призыв, кстати, непростой. В наш специфичный по многим параметрам взвод засунули 10 «орлов» с Орловщины, все с ДОСААФовскими правами. Предполагалось, что все они летом уедут «на целину», но что-то пошло не так. И уже полгода морока каждый день – чем их занять, и так, как минимум, до весны, если не дальше. И перспективы самые туманные – десять «черпаков» не при делах прямой путь к моральному разложению.

А ещё они, если и не знали друг друга на гражданке, то слышали – все с одного района. Живут своим замкнутым землячеством с периодическими разборками между собой… вон, те двое, «красавцы», всё какую-то Нинку между собой делят. Но в воздухе так и витает предупреждение – в случае чего, встанут плечом к плечу, сержанта Сенькина один раз зазвали в курилку «на разговор», и он оттуда вышел ну очень задумчивый и с раздутой щекой.

Я до них не докапываюсь, не по статусу. Одному даже оказал услугу – дал гражданку на самоход, к нему невеста (вроде) с ночёвкой приезжала, а увольнительная до 21.00. Молодец, вернувшись проставился, вежливо задал пару полудетских вопросов на интимные темы и явно зауважал мои компетенции. Но землячество в части – страшная сила… им же потом всю жизнь жить по соседству.

Как пробежали? Не помню. Несся на пределе сил, стараясь держать заднюю линию. Матов от комвзвода не было, впрочем, оваций тоже. Душу грела одна мысль – вот и всё, это в последний раз, больше даже за водкой бегать не буду!

В последнем ошибся…

И всё-таки этот день пришёл, день демобилизации!

1-го ноября уходил «спецконтингент» - блатные (писаря, личные водилы и пр. штабная шушера), женатики, члены КПСС. Даже если ты каким-то образом поступил на подфак института, никаких привилегий – можешь уйти и 31 декабря, если залётчик. Мне пару раз обещали… для острастки. 

В первой партии ушёл друг Серёгин. Сразу по двум показателям – член партии и секретчик штаба дивизии. Зашёл попрощаться… чисто символически, мы оба знали, точнее, верили, что уже на днях встретимся, в джинсах и со стаканами нечая в руках. Так оно и вышло.

…С Серёгиным мы общаемся до сих, правда, реже, чем душа просит. Уже через год я гулял на его свадьбе, и это был его первый обязательный шаг к карьере дипломата. ГКЭС… потом МИД, Европа, Африка, Ближний Восток, жизнь от загранки до загранки (в смысле финансового благополучия). Иногда с риском для жизни, в Африке они с женой писали завещания в ожидании атаки на наше посольство потомков каннибалов, плохо разбирающихся в геополитике. Последняя должность – вице-консул в Сан-Франциско, но с самой большой теплотой вспоминает только Словению. Ни секунду не сомневаюсь, что везде он выполнял, в том числе, и разведывательные функции. Ушёл на пенсию точно в срок, любезно попросили. Обихаживает дачу и в разговорах бодрится, но я же чувствую…

Оставшиеся дни было главное не думать и не мечтать. Я и не думал, убирая со столов офицерской столовой, 2 ноября рассчитывая остаться в ГДО на вечерний сеанс чего-то нового, итальянского (бесплатно, между прочим, начальник гарнизонного дома офицеров был человечищем). Но, уже сидя в зрительном зале, вдруг сорвался в казарму, душа прям рвалась,

И не прогадал. Первое, что услышал в расположение:

-- Ну мы и заколебались твой обходник подписывать… ты куда библиотечную книгу дел?!

Я не помнил, куда дел. Как не помнил, какую и когда брал. Где-то в груди стала расти новогодняя хлопушка. Которая не сожжёт, но согреет чем-то очень радостным. С чего бы, думал я, ведь знал, что вот-вот, и сама служба была совсем неплохой.

- Кстати, Кисель к тебе заходил, он сегодня ушёл, привет передавал и адрес, вы, вроде, рядом живёте.

Юра Кисель (с ударением на первом слоге) был полуторагодишник из сапёрного батальона. Дипломированный учитель немецкого, он был нарасхват у офицеров, грезивших академией, или имеющих детей-двоечников. Армейское время было для него длинными курсами повышения профессионального мастерства со сложными учениками. Мы сошлись на том, что читали одни и те же книги, он, закончивший школу в ГСВГ и изучивший немецкий, как родной, тоже предпочитал иностранщину. Потом несколько раз встретились в Москве, приятно посидели… но не более.

…Гражданская жизнь Киселя сложилась не лучшим образом. Промаявшись с женой в декрете на учительскую зарплату, ему повезло устроиться на таможню в только что открывшееся «Шереметьево-2». Рассказывал забавные истории, как они шерстят украинских бабушек, прилетевших на побывку из Канады. В какой-то момент я перестал узнавать того интеллигентного Юру из курилки у нашей казармы. Всё закончилось большим тюремным сроком, его жена звонила, рыдая. Далее неизвестность.

Я был готов уйти. Дембельского альбом у меня не было даже в мечтах (развлечение для урлы). Вместо парадной формы и шинели с начёсом, в каптерке меня дожидались джинсы, свитер, новые ботинки из Польши и осенняя куртка по сезону. Я тоже ничего не забирал с собой из армии, хотя и не дисбатчик, кроме не самых плохих воспоминаний и новых умений, не очень применимых на гражданке. Впрочем, уносил в себе гипертоническую болезнь, которая когда-нибудь мне выйдет боком.

Мудрое командование решило пораньше отпустить всех дембелей из нашего взвода. А это я, санинструктор Гусев (доктор Гусман), и клеврет Лавруха, который так и не восстановил профуканные на целине права и болтавшийся целый год за штатом взвода как то самое в проруби. 

Последнюю ночь я не спал. Никто не спал. Мы не пили… просто лежали в темноте и гоняли в голове прошлое и будущее. Настоящее чего гонять, оно было прекрасным, почти волшебным.

Как  было прекрасным утреннее построение и прощание с остающимися. Как ты хорошо о себе не думаешь… а всё-таки приятно видеть в глазах тех, кто остаётся, неприкрытую зависть. «Не грусти, салага, срок отслужишь свой» - мы на себе это не раз испытали.

И вот прямая по аллее до «Голубых ворот», с которых для нас начиналась Кантемировка. По дороге справа группа «губарей» сгребает осеннюю листву, халява из халяв у подопечных Лёхи Шитикова. Среди них вижу Неволина, наследственного московского пролетария, с которым был знаком ещё по Тапавской учебке, его дембель в полном тумане. Не кричал ему, не махал… зачем бедолагу расстраивать. Он тоже равнодушно мазнул по мне взглядом… вот это выдержка!

…Неволина я встречу ещё один раз через пару лет у метро «Каширское». Меня узнал с напрягом, а, признав, путано жаловался сразу на всё. Из путанного сознания этого выглядевшего за тридцать мужика, я понял, что жизнь удалась точно так, как он и рассчитывал. НЕ женат и не стремится.

На автобусной остановке стояли одни шинели. И как-то все набились в первый же подошедший автобус. Причём все трезвые, ещё не время, знали, в такие дни у ж/д вокзала патрули лютуют.  

Попрощались с «доктором Гусманом», ему тоже на электричку, но в Калугу. Вовка – почти великомученик – остался девственником после учёбы в медучилище и насильно лишился её во время службы в женской зоне (читайте в главе «Вечера в казарме близ Наро-Фоминска»). Честно сказать, он за два года так и остался «маменькиным сынком» интеллигентных родителей, водку пьёт – краснеет, матерится – краснеет. Даже удивительно, по рассказам других калужан, их город – шпанистый, где в чужой район лучше не заходить.

«Гусман» себе на уме. Все ждали, что он будет брать направление на какой-нибудь подфак, даже замполит с вопросом подходил. Отнекался.

Диктует нам свой домашний.

- Ты куда потом?

- Думаю. Но в медицину точно нет, не моё… ваще женская профессия.

- Ты давай там, поскорей трахни кого-нибудь… сам.

А он опять краснеет. И в свой вагон садится с явным облегчением.

…С Вовкой я ещё раз увижусь через два года, когда приеду в Калугу снимать короткометражку. Он… до сих пор оставался девственником и не стеснялся в этом признаться (как только исхитрился, я в Калуге за три недели съёмок… ладно, замнём для ясности). И учился в строительном(!) техникуме, вот уж никто от него не ожидал. В следующий раз нашлись в соцсетях, это был майор налоговой службы Владимир Гусев, счастливый семьянин, отец двоих уже половозрелых детей. Каждому да воздастся по заслугам его.

3 ноября (значит, переслужил я всего один день), среда, 11 утра… электричка до Москвы полупустая даже с учётом демобилизовавшегося контингента. К нам с Лаврухой подсаживается Сашка Дёмин из батальонного отделения связи. Маленький, юркий и на службе незаметный. Из-за этого, наверное, и уходит первой партией, кому охота задерживать фантом, от которого ни пользы, ни залётов.

Сидим втроём и молчим об одном и том же, перевариваем случившееся. Врут залихватские дембельские песни, никакого желания ставить электричку на уши, лишь бы до гражданской одежды добраться без приключений. Хотя я уже в гражданке…

…которая чуть не обошлась мне в кругленькую сумму. Идёт по вагону контроль, на тех, кто в шинели, ноль внимания, проезд бесплатный. А около меня остановились, компостером кровожадно щёлкают.

- Не по адресу, - говорю, - я тоже демобилизованный.

- И где это видно? – с контролёрским надрывом.

-  В военном билете, - протягиваю военник со свежей записью «уволен в запас».

- В гражданской одежде не считается.

- То ест как?!

- Три рубля готовим…

А сам билет 70 коп. И ведь отдал бы, лишь бы не ссаживали. Из того «устиновского» червонца, что вручил нам утром начштаба, казначейский билет в новую жизнь. А ещё в заднем кармане джинсов лежала заначка в сто  берёзковских чеков, остальные я ещё в сентябре отвёз домой, подальше от завидущих офицерских глаз… впрочем, у кого их в электричке поменяешь? Контролёр проявил мужскую солидарность, утащил за рукав свою принципиальную контролёршу. Всё-таки нет противней бабы на должности с мелкими полномочиями.

На Киевском распрощались с Дёмой. Я его ещё встречу как-то на Пушкинской, он как раз заканчивал курсы таксистов и собирался жениться. Всё по-взрослому...

У Лаврухи на Липецк поезд через два часа с Павелецкого. Их мы провели в чебуречной, аккуратно распив бутылочку «Кавказа». В магазине брал я, разливал тоже я, как отмазка от случайного патруля. Лавруха же своей формой вызывал сочувствие у уборщиц, строго следивших за распитием принесённого контрабандного. Отличный дуэт из нас получился для нарушения всяких правил советского общепита.

Прощались на перроне. Скупо, по-мужски, тыча друг друга кулаками в плечи.

- Писать будешь? – спрашиваю.

- Не мастер я… ты же знаешь. Лучше звони.

- У меня пока нет домашнего.

- Чёрт… и у меня, в частных домах не ставят. Тогда будем ездить в гости.

- А то!

…Лавруха действительно приедет ко мне через год. Адрес он потерял ещё в поезде, но часто видел фамилию Черток в титрах фильмов, и логично решил, что сын продолжит дело отца. Подъехал к «Мосфильму» и просто сел на лавочке у проходной. И дождался. Конечно, мы сразу в вино-водочный. Лавруха банковал, у него был первый шахтёрский отпуск, судя по комку денег в кармане, у них там под землей платили совсем неплохо.

К четырём бутылкам водки он попросил присовокупить две «бомбы» по 0.8 дешёвого вермута.

- Это-то зачем?!

- Для дури…

Моей маме, уж на что боец, натурально поплохело от такого «джентльменского набора», она стала метать на стол всё, что бог послал в холодильник. Саша Лаврентьев ел скромно, в основном закусывал квашеной капустой.

- Возьмите котлетку.

- Ну, что вы… зачем харч портить, всё равно блевать.

Хорошо, что у меня в запасе был отгул… следующим днём мы допивали и сбегали ещё за двумя. На третий он стал прощаться, решив, что основное в Москве он увидел. На прощание выпросил у меня диковинный по тем временам бейджик на съёмку Московской Олимпиады.

- Зачем тебе?

- Ты что?! Мне только за него наши девки «давать» будут… увидят, с кем я в армии служил.

- Тогда святое.

Лавруха уехал, как выяснилось, навсегда. Очень надеюсь, что у него просто нет времени…

…Я тогда, 3 ноября 1979 года, поехал с вокзала домой. И, сидя с мамой за столом, никак не мог подобрать приличный рассказ из своей армейской жизни. Только тогда она призналась, что могла устроить мне службу в солдатской команде Центрального театра Советской Армии… но остереглась – «там списваются через одного». Вот женщина, как будто этого нельзя сделать в любой воинской части… было бы желание.

P.S. Вроде бы, всего два года… а воспоминаний и впечатлений на полжизни. Может, всё было не зря?

(на фото: тот самый последний забег, автор отмечен жёлтой стрелкой)

Леонид Черток, ДМБ – 79